Был у меня эпизод в моей профессиональной журналистской жизни, который до сих пор вспоминается не то чтобы со стыдом, но с некой неловкостью. Так часто бывает — где-то недожал, у кого-то недоспросил, а в итоге чего-то не написал или вообще написал неправильно. И когда потом уже, постфактум, понимаешь, что мог бы докрутить, то краснеешь из-за сделанной халтуры. Стыдно, да. Но это когда ты сам виноват и сам недокрутил. Это естественно. А вот когда ты в лепешку расшибаешься по-настоящему в попытках получить информацию, «докручиваешь» все гайки до того, что срывается резьба, а выхлоп оказывается нулевым, — это скорее обидно, чем стыдно.

Собственно, о чем я? Есть в структуре ЦБ система так называемых главков — территориальных управлений. И в этой системе есть один Главк с большой буквы «Г» — московский. Возглавлявший Московское главное территориальное управление (МГТУ) с советских времен и до последнего времени Константин Шор уже во второй половине 90-х годов был легендарным деятелем банковского движения. Больше половины российских банков, сосредоточивших 80—90% денежных потоков в стране, — за всем этим надзирал Константин Шор со своим учреждением. Считалось, что на Неглинной сотрудники центрального аппарата ЦБ занимаются семечками, определяют никому не нужную стратегию, а настоящее влияние сосредоточилось на Балчуге, где для московского главка построили новое здание с затемненными окнами. Иностранные инвесторы — постояльцы известного отеля с опаской смотрели через дорогу на бывших совслужащих, заходивших в офисное здание без таблички… Впрочем, может, я нагнетаю совершенно напрасно, хотя злые языки говорили, что даже ОПЕРУ-2 в середине 90-х придумали из-за того, что Шор сидел в своем кресле неколебимо и «сковырнуть» его не было никакой возможности. А получить доступ к надзору за крупнейшими московскими банками (тогда они назывались «олигархическими») на Неглинной хотелось очень многим.

Московский главк был очень автономной структурой — и в смысле надзора, и в смысле информационной политики. Из главка не допускалось никаких утечек, сливов и прочих информповодов. Для журналистов это была огромная черная дыра, о которую ломали зубы в бесплодных попытках приступа. Никакие связи в центральном аппарате не могли помочь взломать эту стену. Именно поэтому можно понять мое состояние, когда вдруг на совершенно стандартный (то есть совершенно безнадежный) запрос мне вдруг сказали, что Константин Борисович готов мне дать интервью.

Стена рухнула, бастионы пали…

Конечно же, я оказался банальным образом одурачен. Никто не собирался со мной встречаться и раскрывать все секреты практического надзора за московскими банками. Вместо этого мне прислали готовые выхолощенные ответы на отобранные вопросы. Ни чести, ни победы в этом интервью не было — как, впрочем, и информации. Через год я предпринял еще одну попытку очной встречи, которая окончилась с тем же результатом. Потом пытаться перестал.

А через полгода, когда неожиданно для себя встретил на каком-то банковском мероприятии Константина Шора, то подошел и сказал: «Константин Борисович, здравствуйте! Я у вас два раза брал интервью и хочу с вами хотя бы познакомиться». После этого мы пожали друг другу руки и разошлись.

Не знаю почему, но мне до сих пор неловко вспоминать ту смешную в общем-то фразу. Хотя в чем причина моей неловкости, сказать не могу. Не знаю.

Константин Шор ушел в отставку в конце марта, а 4 июля Эльвира Набиуллина подписала приказ о назначении на пост главы московского теруправления Алексея Плякина. Поскольку с начальником столичного главка я больше не встречался, то для меня так и остался невыясненным вопрос, худом или добром обернется для банков Москвы эта смена. Интервью-то не было.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции