Это был несомненный сон — хотя что-то на всякий случай, как обычно, заставляло сомневаться в нереальности происходящего. Я находился на улице, и вокруг было много людей. Конечно, не толпа — все стояли не плечом к плечу, но плотность была, как в парке Горького в летний воскресный день. Пройти можно свободно, но сильно не разгонишься. А еще (это важно) каждый был сам по себе, не было ни единого центра притяжения, как это бывает на концертах или других публичных мероприятиях, ни объединяющей идеологии, как на митинге.

Я стоял на взгорке вместе с другими. Чуть ниже, лицом ко мне, стоял человек и поносил меня на чем свет стоит. За что он на меня взъелся, не знаю, но злоба была очень сильной и потенциально разрушительной. Я ничем не отвечал — его ненависть не была взаимной, я отвечал только самозащитным опасением, у меня не было такого же исступленного желания избить его до смерти с применением всех подручных средств. И страха тоже не было, потому что, насколько я знал, враг мой был бессилен причинить мне вред. Страх появился позже, когда он нашел амбала-союзника среди окружавших его людей и этот союзник полез наверх. Вот теперь я понимал, что время безопасных пикировок кончилось и меня лезет убивать сила в чистом виде, которую не проймешь словами, а контраргумент может быть только один — встречная сила. Классическое «Господа, неужели вы нас будете бить?» пронеслось в мозгу и осталось невысказанным ввиду очевидности ответа. Громила начал подниматься на взгорок, заранее группируясь для первого удара.

Мне еще в детстве немногочисленные враги признавались после драк и последующих братаний, что удар мой слаб. В случае вялого отпихивания песенка моя оказывалась спета. Поэтому надо было бить наверняка и валить амбала с первого удара. Второго шанса я не получу. Опять же, пока тот, кто шел ко мне, был внизу, я обладал определенным преимуществом. На ногах были ботинки с толстыми массивными подошвами (недавно купил удачную модель, думал для костюма, а оказалось — вон для чего). Я прицелился в поднимающееся лицо, размахнулся и со всей силы, от души носком ботинка засадил куда-то в район красного носа, стараясь не промахнуться.

К сожалению, насладиться своим триумфом мне не удалось — проснулся от дикой боли в ноге. Не заорать в голос и не разбудить весь дом помешал только душивший меня смех, когда я понял, что удар, предназначавшийся врагу, достался подоконнику. Кроме боли и легкой истерики было удивление — я не понимал, как можно, лежа на правом боку, размахнуться правой же ногой не то что широко, а хоть как-то. Но сильнее всех чувств (за исключением боли) было удовлетворение: я попал куда хотел, и, будьте уверены, врагу моему сейчас не лучше, чем мне, проснувшемуся....

Случай этот произошел со мной на прошлой неделе и стал единственным подобным за более чем 40 лет жизни. Жена считает, что ей в ту ночь повезло, и отправляет меня к сомнологу: если бы я не имел привычки спать лицом к окну, она могла оказаться на линии прицеливания. На следующий день, хромая, я пришел в Банк России на вечер памяти Андрея Козлова, а в пятницу застрелили Бориса Немцова.

После убийства Андрея Козлова осталось чувство недоуменной обиды на несправедливость произошедшего и отчего-то — вины, хотя, строго говоря, я не имел отношения ни к деятельности ЦБ по расчистке банковской системы, ни к «расчищаемым». Но Козлов умел заражать своими идеями окружающих, заразил и меня.

С Борисом Немцовым я знакомился несколько раз, но не могу сказать, что был знаком. Многих его идей не разделял и раньше, а теперь и подавно. Банковской системы он не знал, иногда позволял себе говорить и делать глупости. Но чувство обиды от несправедливости этого мира все равно очень сильно — как и в случае с Андреем Козловым. Захотелось опять дотянуться ботинком до того гада, чтобы звон по подоконнику пошел. И чтобы нога болела, напоминая о степени твоей пассивной вины за все происходящее.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции