Начнем с матчасти. Как дипломированному экономисту автору наиболее близка ветвь экономической теории, изучающая влияние институтов (норм, правил игры) на развитие экономических систем. Согласно этой теории, прецедент (наряду с законами, неформальными нормами, правами собственности) рассматривается как важнейший тип института, влияющий на ожидания и поведение экономических агентов.

Так, в американской правовой системе юридический прецедент (судебное решение) имеет силу закона. В России судебный прецедент не является источником права. Может быть, это и к лучшему: представьте, что бы было, если бы некоторые решения Басманного суда получили абсолютную силу.

Однако в широком смысле отдельные громкие судебные дела, публичные решения и заявления властей, корпоративные скандалы и даже некоторые статьи в прессе формируют экономическую реальность, заставляют собственников, менеджеров, чиновников и население думать и поступать именно так, а не иначе.

Перейдем к примерам. Из последнего: общество очень живо откликнулось на печальную историю перекредитованной матери-одиночки в ее борьбе с «монстром» ВТБ 24: 28-летняя девушка написала эмоционально сильное письмо Президенту РФ фактически с просьбой освободить ее от «кабальных» обязательств. Дело в том, что в условиях падающего рынка недвижимости отсрочка по платежам равносильна их отмене; к тому же, очень сомнительно, что в течение полугода девушка найдет работу с зарплатой, покрывающей платежи по долгам.

Предположим, что по неким причинам банку придется пойти на уступки, а то и вовсе простить долг или каким-то образом повесить его на бюджет. Будет сформирован прецедент, о котором станет известно всем участникам рынка. Очевидно, что после этого для всякого индивида-заемщика вне зависимости от его реального благосостояния и платежеспособности самой разумной станет стратегия не платить по счетам и идти на конфронтацию с банком в надежде, что президент или какой другой «бог из машины» выручит.

Или вот другой пример: на санацию банков Глобэкс и ВЕФК государство потратило огромные деньги, около 4 млрд долларов, что совсем не увязывается ни с размером, ни со значением этих финансовых учреждений. Не вдаваясь в подробности, отметим, что акционеры этих банков явно не остались внакладе, получив немалые суммы и не понеся ровным счетом никакой ответственности. Опять же, на месте любого владельца банка можно серьезно задуматься: а не пора ли дать деру с тонущего корабля (предварительно обналичив энную сумму и наплодив фиктивных обязательств), пока у регуляторов еще есть деньги, — the bankrupt takes it all.

Подобных прецедентов много и в небанковской сфере. Очень странное банкротство Air Union поставило на грань разорения весь авиарынок: от перевозчиков до лизинговых компаний и поставщиков топлива. Интересно развивается и ситуация с медиакомпанией «РБК», которая предложила кредиторам простить до 80% задолженности. Но, конечно, самыми громкими кейсами станут решения судеб олигархов и их фантастических долгов.

В прошлом важнейшим событием, которое оказало серьезное влияние на текущую ситуацию, ее глубину и беспросветность, было дело ЮКОСа, а также ряд дел помельче (конфликты с участием компаний «ТНК-BP», Hermitage, Sibir Energy, «Евросеть», заявление по «Мечелу» и т. д. и т. п.).

И в настоящем времени поводов для оптимизма очень немного. Имеющиеся случаи и поведение государства поощряют заемщиков и бизнес в их стремлении переложить все проблемы и риски на бюджет (а значит, на всех граждан) вместо реструктуризации, сокращения расходов и повышения эффективности. Власти либо тушат возникающие очаги пламени купюрами (к вящему удовольствию заинтересованных сторон), либо занимаются волокитой и пиаром, затягивая принятие нужных решений.

К сожалению, ни одного положительного примера, когда можно было бы сказать: «Молодцы! Профессионально поработали и решили проблему, показав рынку выход из кризиса», — вспомнить не удается.

Растущее число негативных прецедентов в сфере реструктуризации плохих долгов вкупе с вопиющими историями с правами инвесторов и корпоративным управлением, помноженные на недоверие граждан к банкам и государству, создают впечатление, что в российской банковской системе возможны потрясения, по сравнению с которыми 1998 год покажется ерундой.