Алексей Улюкаев: «Мы понимали, что можно чего-то добиться, но еще не очень осознавали, чего именно»
Фото: Итоги

Алексей Улюкаев: «Мы понимали, что можно чего-то добиться, но еще не очень осознавали, чего именно»

3625

Как только не величали Гайдара и его команду! Виктор Геращенко — мальчишами-кибальчишами и книжными червями. Адепты конспирологии — масонами: дескать, еще в начале 80-х Гайдар вместе c Чубайсом организовывали тайные кружки. Или того хуже: мол, работали «восьмидесятники» по заданию КГБ и под личным приглядом товарища Андропова. Ведь как иначе объяснить, что все они в один прекрасный момент превратились в правительство огромной страны?.. Что ж, во всем этом невероятном нагромождении ярлыков и версий есть доля истины.

Нынешний первый зампред ЦБ — тот самый «мальчиш» и «книжник». И теоретиком был (как считали соратники — одним из лучших в окружении Гайдара), и практиком. «Восьмидесятник», словом. Из тех, что в начале 90-х пришли и перевернули страну. И успокаиваться — это не его девиз. «Я подписался на долгую жизнь», — говорит Алексей Валентинович. Что чистая правда! 12 марта у него родилась дочь…

— Алексей Валентинович, вопрос простой: почему именно вы и ваши соратники из окружения Гайдара и Чубайса в начале 90-х оказались у руля?

— …Сначала несколько абстрактных соображений, а потом перейдем к конкретике. Знаете, любое развитие — экономическое, культурное, политическое, — оно всегда поколенческое. Если лифты, поднимающие вас по социальной лестнице, работают планомерно, спокойно, то так явно этого поколенчества не заметно. Люди растут, кем-то становятся, но их жизненные циклы размываются. Иное дело, когда эти лифты тормозят. 70—80‑е годы — застой. Во всем! В том числе и в кадровой сфере — ведь все места заняты! Значит, выходить надо из этого лифта. Обойти его как-то…

Я специально над этим задумывался: вот наш, я считаю, замечательный экономический факультет МГУ. Не всех, конечно, назову. Саша Шохин, Геннадий Меликьян — 74-го года выпуска. Андрей Нечаев, Сергей Игнатьев — 75-го. Петя Авен — 77-го. Гайдар, Саша Жуков — 78-го. Андрей Костин из нашего выпуска 79-го года… Сергей Дубинин — 73-й год. Он у нас, кстати, был начальником курса, пестовал младших. Мы учились — я, Костин, Ярослав Кузьминов (ныне — ректор ГУ — ВШЭ. -«Итоги»), Александр Потемкин (ныне — советник председателя ЦБ РФ. — «Итоги»), нам было по 18 лет, а Сергею уже 24. Он был, по-моему, аспирантом или мэнээсом…

Так вот, я хочу сказать следующее: это не мы такие выдающиеся и умные. У меня глубокое убеждение, что те, кто поступал на факультет несколько раньше, были умнее и талантливее! Они были лучше — но время было неподходящее. А ведь в этой жизни все должно сойтись: right man, right time, right place — человек должен попасть в свое время. Из нашей позиции уже было видно, что «стена» гнилая. А тем, кто пришел на пять — десять лет раньше, — увы, нет! Они жили с мыслью, что никогда ничего не будет, никаких реформ, никаких перемен. У тебя выбор — либо потихонечку лезть по карьерной лестнице и стать маленьким начальничком, либо уйти в сторону. Вот люди и уходили в сторону, во внутреннюю эмиграцию, в дворники, или навсегда оставались в мэнээсах, читали интересные книжки, дискутировали на кухнях. Это ужасно! Это непозволительная растрата человеческого капитала. Я мог бы назвать много фамилий чудесных, умнейших людей, которые никем не стали. Вот беда какая.

Те, кто пришел через некоторое время после нас, они уже тоже другие. Более конъюнктурные, нацеленные. Всё знают про бизнес. А наше поколение… Мы понимали, что можно чего-то добиться, но еще не очень осознавали, чего именно.

Книжки ведь как читали? В спецхран записываешься и работаешь над темой «критика буржуазных теорий», а сам эти самые теории штудируешь. Люди, которые были до нас, они тоже книжки читали, но для собственного удовольствия — интересно! — а мы их изучали с каким-то еще неявным посылом на то, как это можно будет применить. А дальше начали искать себе подобных и общаться с ними.

— Как это происходило? К примеру, есть легенда, что в октябре 1979 го-да под Ленинградом встретились на картошке трое молодых научных сотрудников — Анатолий Чубайс, Григорий Глазков (ныне член наблюдательного совета ВТБ) и Юрий Ярмагаев (в 1991 году вошел в Комитет содействия экономическим реформам, ныне занимается научной работой). Поговорили о судьбах экономики. Потом нашли еще двоих. Это были Михаил Дмитриев (ныне президент фонда «Центр стратегических разработок») и Сергей Игнатьев (ныне глава ЦБ РФ). Образовалось что-то вроде кружка. Что в Москве в это время происходило?

— Все перечисленные люди в равной степени замечательные и достойные, но совершенно разные по своему бэкграунду. Говорить о каком-то монолитном кружке тут вряд ли можно. Но не в этом дело. Попытаюсь объяснить, как все происходило.

Вот я, к примеру, окончил аспирантуру, защитился, преподавал в МИСИ, стал доцентом, но хотелось чего-то другого. А рядом мысль бурлила — в Институте экономики, в ЦЭМИ, во ВНИИ системных исследований, Институте экономики и прогнозирования научно-технического прогресса (ИЭПНТП). Егор Гайдар был там ведущим научным -сотрудником. Я стал туда приходить. Один, второй, третий раз. Потом, знаете, для себя пишешь что-то — хочется обсудить. И тут выясняется, что другие люди тоже не дураки. Они тоже чего-то писали. «А, и ты об этом думал? Ох как интересно!»

— Как сложился союз с Гайдаром?

— В университете мы с Егором были только слегка знакомы. Более плотное общение началось в 1982—1983 годах. И уже на очень ранней стадии было заметно, что Гайдар на голову всех нас выше и лучше! Он знал все. Энциклопедически образованный человек! Но скажу так: у меня были отношения с Егором — и отношения с разными другими людьми. С Егором они были базовые — товарищеские, научные, семейные, политические.

Я помню, это был июнь 1987 года. Он уже в «Коммунисте» работал. К чему я это вспоминаю? Потому что «Коммунист» стал центром брожения умов, этакой неформализованной инфраструктурой для будущих реформаторов. Так вот, я пришел к Гайдару, что-то ему принес прочитать или у него что-то взять. Не помню. В общем, заболтались. Я говорю: «Что-то я у тебя засиделся, мне пора, в отпуск ухожу, а надо еще взносы заплатить». Он: «Какие взносы?» — «Да партийные!» Он: «Ты что, член партии?» Я говорю: «Да». — «Никогда бы не подумал. Тогда я тебя к себе на работу возьму». И я пришел к нему в журнал «Коммунист».

— То есть «Марсельезу» шепотом не пели, явки-пароли не запоминали?

— Не пели. На излете застоя уже многое можно было говорить публично. Интересовало другое: рынок товаров, может ли он существовать отдельно от рынка капиталов, приватизация, как все это происходит в Югославии, а как в Польше. Егор был настоящим, мощным теоретиком. Сережа Васильев, ныне зам-пред ВЭБа, очень глубокий исследователь. Сергей Игнатьев, наверное, лучше всех понимал суть денежной политики. Петя Авен хорошо знал теорию, он работал в Австрии в Международном институте прикладного системного анализа, много привнес западных знаний. Вся эта информация варилась в наших кругах.

— В этом «московские», судя по всему, сильно отличались от «питерских». Гайдар вспоминал, что в Ленинграде тогда любые обсуждения экономических проблем СССР были под жестким контролем КГБ.

— Наверное… Моя жизнь протекала в Москве. Мы крутились здесь. С питерской стороной общались меньше. Это первое. Во-вторых, естественно, в столице было гораздо свободнее всегда, потому что в московском академическом сообществе это было «допущено». Помните, у Фазиля Искандера в повести о кроликах и удавах были «допущенные» и «стремящиеся быть допущенными». Вот мы были в известном смысле «допущенными». Партийные и кагэбэшные инстанции, наверное, понимали нужность нашего существования. Ведь надо, чтобы кто-то писал аналитические записки в ЦК! Чувство самосохранения-то у них было. Только они думали, что это можно использовать для того, чтобы латать их кораблик, а мы — что его залатать уже нельзя. Но разговоры позволялись.

Что касается «питерских», то я с ними впервые столкнулся на совместном семинаре на озере Вуокса в 1986 году. С Кудриным я был знаком тогда мельком. Про Андрея Илларионова знал уже лучше. Когда мы приехали на семинар, он занимался расселением, обустройством номеров, очень был важная персона. Чубайса знал хорошо, а с Сергеем Игнатьевым как раз на семинаре и познакомился. Были там еще люди из Новосибирска, но немного.

— После объединения с «питерскими» на баррикады не потянуло?

— Это были чисто научные разговоры. То есть мы уже верили, что этот общественный строй не устоит, но о том, что мы будем не на обочине, а в эпицентре, никто не думал. А круг участников наших семинаров — тут вы абсолютно правы — практически пофамильно совпадает с составом гайдаровского и последующих правительств.

— Есть версия, что и «московские» были под колпаком: существовал некий проект разработки экономической реформы, который курировал лично Андропов, а вы все в нем так или иначе участвовали.

— Конечно, существовал! На это работали ключевые институты, ВНИИСИ прежде всего, ИЭПНТП и прочие. Но наши «кураторы» не предполагали качественных изменений, они думали о том, как изменить систему показателей, мотиваций. Ничем это не могло закончиться! И участники этого дела, по крайней мере с нашей стороны, тоже это понимали. Но зато у нас была возможность подпитаться информацией, что-то новое узнать.

— Откуда термин появился — «чикагские мальчики»?

— Это калька. Чикагские мальчики — это те, которые в Сантьяго работали, с Пиночетом реформу готовили. Их так называли, потому что они получили образование в Чикагском университете. Там преподавал Милтон Фридман, ставший впоследствии Нобелевским лауреатом, а они у него учились. Для них это было устоявшимся термином, а потом его перенесли сюда.

— Перенесли или привезли? Известно ведь, что в апреле 1991 года группа товарищей отправилась слушать курс лекций в Чилийском институте свободы и развития, основанном экс-министром экономики правительства Пиночета «чикагским мальчиком» Серхио де Кастро. Ездили туда, по разным данным, и нынешний глава ЦБ Сергей Игнатьев, и Константин Кагаловский, и Альфред Кох, и Алексей Головков, и Сергей Глазьев. Некоторых будто бы даже сам Пиночет принял.

— Да, так оно и было. В Чили был очень чистый эксперимент либеральных реформ. Так получилось, что их проводили при Пиночете.

— А как они в принципе могли туда поехать? У нас вроде отношений особенных с этой страной не было. Кто помог?

— По линии академических контактов можно было уже довольно свободно это сделать. Какая-то научная организация пригласила. Конечно, никто не говорил про министров, Пиночетов и так далее — только наука!

Кстати, осталась после чилийского эксперимента формула, которая нам всем очень нравилась, а мне и сейчас нравится: «свободный рынок и сильная полиция». Я считаю, это блестящая формула. Свободный рынок, никто не запрещает конкурировать. И сильная полиция — в том смысле, что если есть правила, то есть и полицейский, который смотрит, чтобы эти правила исполнялись. Больше ничего не нужно для экономического развития по большому счету. Нам тогда казалось, что Чили — это очень неплохой вариант реформ, потому что других к тому времени уже не осталось.

— Когда стало ясно, что пора брать власть?

— На стыке 89-го и 90-го. Пришло ощущение, что все возможно. И тогда же стало понятно, что скорее всего это будем мы. Просто потому, что больше некому. Мы уже посмотрели на академиков того времени: это, как сказал бы Ленин, верх распада идейного. Тем более мы уже глубоко погрузились в практику принятия решений, понимали, как работает это государство, как на самом деле работает советская экономика, в чем роль партии, роль государства, где у них какие слабости и сильные места. Венгерский и югославский опыт социализма с человеческим лицом был проработан и к году 88-му отброшен. В конце 80-х было совершенно ясно, что не может быть никаких промежуточных путей. Должна быть нормальная полноценная либеральная демократия, капитализм должен быть!

— Почему у «восьмидесятников» не сложились отношения с Горбачевым?

— Они в каком-то смысле сложились, в каком-то нет.

— Вы были в тот момент лично представлены генсеку?

— В журнале «Коммунист» я был востребован писать тексты для ЦК КПСС — к XIX партийной конференции, материалы к речи товарища Горбачева, товарища Яковлева. Сначала я с Яковлевым познакомился, потом с Горбачевым. Он приезжал посмотреть, что ему написали. Для меня это было знакомство. Для него, возможно, это не было знакомство — просто сидит один из мальчиков, который пишет ему тексты. «Сегодня вроде ничего написал, пойди только вот это исправь…»

Горбачев был небожителем! Должен сказать, что я был очень большим его фанатом тогда, в 88-м, в 89-м. Я и сейчас к нему отношусь с большим уважением. Конечно, он в экономическом смысле человек девственно чистый был совершенно. Как и все люди того поколения.

— То есть у вас не сложилось впечатления, что ему хотелось узнать что-то новое, что его интересовала экономическая ситуация, что он был ею озабочен и предчувствовал то, что произойдет?

— Нет, не сложилось. Он хотел хорошего — он хотел перемен. А экономические знания ему в этом только мешали. Потому что он хочет как лучше, а ему говорят, что нельзя увеличивать инвестиции, нельзя деньги печатать, нельзя строить Тобольский нефтехимический комплекс. «Как так: я генсек, а мне ничего нельзя?! Что это такое!» Ему это не нравилось. И никакого интереса к тому, чем мы занимались, он, конечно, не имел. Но относился к этому с уважением. Он не прогонял людей, -которые говорили неприятные вещи и -писали неприятные тексты. Он, может, и не понимал того, что там написано, но все-таки позволял это делать.

— А экономикой управлял крепкий хозяйственник Николай Рыжков.

— Конечно, на фоне своего предшественника Николая Тихонова он пробуждал определенные надежды. Тихонов — это… Ну просто не по этому делу он совсем. А Рыжков — от природы умный, хороший руководитель. Он был директором завода. Знал, как из железок делать танки и вагоны. И полагал, что, раз он это знает, значит, знает, как управлять экономикой. Это было ошибочное мнение, как у любого человека того времени, который не понимал сути денежного обращения, сути финансов. Они все рассматривали экономику как материально-вещественную структуру. На входе — рабочие и сырье, на выходе — продукция. Все просто! А мы им говорили, что это не так. Только в отличие от Горбачева, который допускал, что другие могут в чем-то лучше разбираться, Рыжков этого не допускал.

— Работая в «Коммунисте», вы наверняка получали данные для служебного пользования о реальном состоянии дел. Тревога там уже била?

— Конечно, била. Ее нарастание пошло, когда возникли дефициты. Мол, что за черт! Мы вроде «ускорение» затеяли. Идеи-то хорошие, а получается все хуже и хуже. И тогда, это был конец 88-го года, Егор Гайдар с Отто Лацисом написали записку Горбачеву про инфляцию, где впервые объяснили, что это такое и какая связь между ней и бюджетным дефицитом и вообще бюджетом всей системы. И Горбачев задумался. Созвал заседание Политбюро. После этого начались попытки как-то подлатать финансовую систему, пытаться уже через нее на экономику воздействовать. Но, как любая частичная мера, она, к сожалению, ничего не давала. Дальше тревога нарастала, потом началась чехарда с правительствами, премьер Павлов, денежная реформа…

— Григорий Алексеевич Явлинский откуда появился? Ни с гайдаровскими, ни с чубайсовскими он вроде бы никогда не был. Кто его, так сказать, вознес?

— Обстоятельства, как и всех. Это был 1989 год, первый съезд народных депутатов СССР, первое правительство, которое было как бы подотчетно парламенту. Академик Абалкин стал вице-премьером и председателем комиссии по экономической реформе. А в эту комиссию — фактически ее формировали Ясин и Шаталин, но Шаталин тогда уже был болен — Ясин Явлинского и привлек. Пришли туда Михаил Задорнов и Сережа Алексашенко. То есть возникли они, как и мы, тоже из мэнээсов, и стали ответственными работниками.

— Программа «500 дней» могла бы сработать, если бы Горбачев не поссорился с Ельциным?

— Нет, конечно. Она не могла сработать ни при каких обстоятельствах. Это документ, который и не предназначен для того, чтобы быть реализованным. Его задача — это пиар, в хорошем смысле слова намерение привлечь внимание людей. Я так считаю. Программа сыграла свою историческую роль. Люди стали о чем-то задумываться. Но реализовывать ее было ни в коем случае нельзя и даже нелепо.

Сначала программа «400 дней» называлась. Я ее видел на всех стадиях. Мы принимали участие в обсуждениях. К тому времени Гайдар ушел сначала в «Правду», а потом он создал Институт экономической политики. Это уже конец 1990 года. Как раз там он собрал Андрея Нечаева, Владимира Машица, Сергея Синельникова (ныне научный руководитель Института экономики переходного периода. — «Итоги»), Владимира Мау и других. А я продолжал работать в «Коммунисте», вместо Егора стал заведовать отделом экономики, и со своей стороны в этом деле участвовал.

— Когда в головах появилась идея «шоковой терапии»?

— Именно тогда, и именно в головах, не на практике. Потому что начались события в Польше. Мы же имели рядом с собой полигон, где эти идеи реализовывались. Лешек Бальцерович, наш товарищ, стал министром финансов, вице-премьером и проводил те самые реформы, которые и назвали шоковой терапией. И мы видели, как это на самом деле могло работать или не работать. Но понимали мы и то, что живем совершенно в другой стране. Ведь для нас проблема экономических реформ была частью проблемы реформирования всей системы. Кроме того, мы жили в СССР, в сообществе государств, располагающих ядерным оружием. И наша задача была трансформировать страну таким образом, чтобы при этом еще и не рвануло. Дискуссия пошла уже в том русле, можно ли в рамках Союза осуществить трансформацию или Союз должен быть распущен.

— То есть при действующем Горбачеве обсуждалась возможность роспуска СССР?

— Конечно, это обсуждалось.

— На каком уровне?

— На нашем, экспертном уровне, на уровне подготовки служебных записок. Но это был уже 1991 год. К этому времени мы увидели, как идут дела в Польше. Посмотрели, что у нас делает союзная власть, каким образом пытается сохранить Союз — Тбилиси, Вильнюс и т. п. Понятно стало, что сохранить невозможно. А раз ты не можешь сохранить что-то, ты должен найти способ, чтобы с минимальным ущербом это трансформировать.

— Не страшно было такие вещи писать и даже думать об этом?

— До какого-то момента страшно, потом понимаешь, что еще страшнее не думать и не писать, потому что тогда вообще может быть самый ужасный конец. Но если есть выбор между крахом и трансформацией, надо выбирать трансформацию. До какого-то момента верили, что можно обойтись без краха. Верили! Еще в 1989-м. 90-й год в этом смысле был переломным…

Я вам так скажу. В известной полемике Горбачев — Ельцин я лично долгое время был на стороне Горбачева. Я не понимал и не признавал Ельцина именно из-за этого. Как можно? СССР — это наше огромное достояние. Наоборот, мы должны в рамках Союза совершить этот переворот — социальный, экономический. Но выяснилось, что невозможно, нет, к сожалению, шансов в рамках империи такие преобразования осуществить. Потому что степень развития у республик разная, скорости разные, все разное. Для меня это стало понятным в конце 1990-го — начале 1991 года.

Нельзя никакими частностями заменить отсутствие общих преобразований. Денежная реформа премьера Валентина Павлова как частность — приемлема, но в отсутствие общего — не нужна. Можно проводить реформу, если подготовлен бездефицитный бюджет, и надо только убрать денежный навес. Но если просто убирать его, а дефицит бюджета оставить, то через три месяца будет такой же навес. Просто ты людей разозлишь… Вообще и Павлову, и его соратникам по ГКЧП хотелось сохранить тот мир, в котором они выросли, привыкли считать его правильным, справедливым и хорошим. Знаете, как в детстве, — у вас было такое ощущение? — я думал, господи, какое счастье, что я живу в советской стране. Жил бы сейчас в Америке, вот был бы ужас какой! У них там то засуха, то наводнение… И эти люди сохранили такое детское представление до конца дней. Они хотели уберечь, сохранить. А как? Просто это туго думающие люди, которые хотели хорошего.

— Для Горбачева в принципе неприемлема была идея распада Союза?

— Для Горбачева? Не знаю. Думаю, что неприемлема. Я хочу, чтобы меня правильно поняли: для меня это тоже было почти неприемлемо. На уровне культурном, эмоциональном. Ужасно! Мы ужасно страдали от этого всего. Но другого-то пути не было. И в 1991 году уже были написаны вполне осмысленные тексты про возможность и необходимость проведения реформ в рамках России. Мы у себя это сделаем, а остальные республики потянутся за нами. Вместе нельзя, придется делать порознь.

— Эти тексты ложились на стол Горбачеву?

Что-то ложилось, что-то нет. Думаю, что самые продвинутые документы он не видел. Они циркулировали в экспертном сообществе. Время шло очень быстро. Очень быстро шли преобразования.

— И кое-кто из ваших соратников уже был при власти.

— Да и контакты, разумеется, сохранялись. Саша Шохин стал большим начальником довольно рано: он был помощником министра иностранных дел Шеварднадзе. Потом возглавил департамент МИДа, потом, уже в августе 91-го, стал министром труда. Саша был довольно важным человеком.

В первом правительстве Ивана Силаева (оно сформировалось в июне 1990 года) Гриша Явлинский был вице-премьером, Боря Федоров — министром финансов. Во втором (в июле 1991 года) побывал Евгений Сабуров — в качестве министра экономики. То есть мысль текла как в сообщающихся сосудах.

А в июле 1991 года был создан Международный центр исследований экономических реформ. Костя Кагаловский был директором, я — его замом. Там, кстати, еще Сережа Глазьев работал, который в то время был очень большим либералом. Я помню отлично, как он пришел и говорит: «Слушай, а почему мы в НАТО не вступаем? Нам нужно в НАТО вступать». Глазьев даже написал про это. Очень интересный был текст. Но центр всего несколько месяцев просуществовал.

— Грянул путч. Где вы были 19 августа?

— Я не был около Белого дома. Ребята были, я лично не был. Дома был… Если честно, я очень не любил наших демократов. Знаете, придешь в ЦК КПСС, думаешь: какие идиоты, боже мой, кто угодно, только не эти! Придешь на тусовку демократов: какая тоска, кто угодно, только не эти! Чума на оба ваших дома. На самом деле демократы той волны довольно пустой был народ — болтуны, сильно ориентированные на личный успех.

Но так получилось: Ельцин все-таки избран, имеет реальный мандат от народа, значит, у него есть перспектива и он может быть триггером реформ. Он может повести за собой людей, и они свернут горы. Это был огромный шанс! Хотя я лично за Ельцина не голосовал на выборах президента России, потому что тогда мне хотелось, чтобы Союз все-таки сохранился. Но когда есть шанс, им надо пользоваться — любишь ты этого человека, не любишь, все равно. Такое бывает раз в жизни. Раз в жизни поколения!

— Как вышло, что все эти ребята, которые кучковались начиная с 80-х годов, вдруг в одночасье оказались у Ельцина? Кто всех вас к нему привел?

— Егор. Человеческая цепочка изначально была такая: Ельцин — Бурбулис — Головков — Гайдар. Геннадий Бурбулис (в то время он занимал пост госсекретаря) был Ельцину очень близким человеком. Борис Николаевич ему по-настоящему доверял. А Леше Головкову доверял Бурбулис. В свою очередь Алексей был и наш, в том числе Егора, товарищ. Мы познакомились еще в 80-е, когда он работал в ЦЭМИ, потом в ИЭПНТП. А в 1990 году Головкова взяли в аппарат Верховного Совета РСФСР, где он стал советником Бурбулиса. Вот такая схема! Алексей, к сожалению, ныне покойный, всю эту комбинацию и придумал. Он всегда был хорош с точки зрения организационной креативности. Егор побывал у Ельцина и получил мандат на разработку содержательных и организационных предложений.

Потом мы два месяца писали уже конкретные проекты — что делать с финансами, с таможней, с банковской системой. Сидели на даче в Архангельском. Ситуа-ция была очень зыбкая. Егор каждый день ездил к Ельцину. По-моему, второго ноября 1991 года Гайдар приехал и говорит: «Ну, все, ребята, мы свободны. Нам сказали «спасибо», нас не надо». Мы это дело отметили — раз уж свободны, чего не отметить! На следующий день оказалось, что нет, все снова начинается, мы снова не свободны. 6 ноября, после окончания съезда народных депутатов, Егор Гайдар был назначен вице-премьером, а чуть позже и министром (было сформировано объединенное министерство экономики и финансов).

Все висело на волоске. Понимаете, для Ельцина, для бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, человека, снабженного всеми скелетами в шкафу и заморочками того времени, принять такое решение было непросто. Ответственность колоссальная! Но все-таки он сделал исторически правильный выбор, хотя очень долго колебался. У меня нет и никогда не было к нему какого-то личностного отношения. Точнее, оно было сначала плохое, а потом стало никакое. Но то, что он сделал этот выбор, стоит огромного уважения! Увидеть, что у страны есть шанс и что какие-то мальчишки могут стать преобразователями, — для этого надо было обладать колоссальной интуицией.

Сам кадровый состав правительства подбирал уже Гайдар. То есть он формировал предложения. Соответственно Бурбулис поддерживал все это дело и формировал мнение Ельцина. Вообще с самого начала считалось, что правительство фактически возглавляет Бурбулис. И первым вице-премьером был он, а Егор был просто замом. И заседания вел Геннадий — так велеречиво это делал! Но вносил реальные предложения и ставил задачи Егор. С формальной точки зрения Егор первым замом стал в марте, а исполняющим обязанности предсовмина — в июне 92-го. Ельцин сам принял это решение. Он просто увидел, что одно дело говорить, а другое дело — принимать на себя ответственность. Мне кажется, он очень высоко ценил то, что Егор мог сказать: «Я это придумал, я это сделаю, я за это буду отвечать…»

— В команде были споры по поводу миссии Гайдара в Беловежской Пуще, где на СССР была поставлена жирная точка?

— А команда ничего про это не знала…

Продолжение следует


Алексей Валентинович Улюкаев

Родился 23 марта 1956 года в Москве.

В 1979 году окончил экономический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, в 1982 году — аспирантуру. В 1982—1988 годах преподавал в Московском инженерно-строительном институте.

В 1987—1988 годах участвовал в деятельности клуба «Перестройка». В 1988—1991 годах — консультант, завотделом журнала «Коммунист». В 1991 году — политобозреватель газеты «Московские новости».

С июля 1991 года — замдиректора Международного центра исследований экономических реформ.

С ноября работал экономическим советником правительства. В июне 1992 года возглавил группу советников председателя правительства РФ.

В конце 1993 — начале 1994-го — помощник первого зампреда правительства РФ.

В 1994—1996 годах — замдиректора Института экономики переходного периода (ИЭПП).

В 1996—1998 годах — депутат Мосгордумы. В 1998—2000 годах — зам-директора ИЭПП.

В 2000—2004 годах — первый зам-министра финансов РФ.

С апреля 2004 года — первый зам-председателя ЦБ РФ.

Доктор экономических наук. Завкафедрой «Финансы и кредит» МГУ.

Доктор экономики Университета Pierre-Mendes France (Гренобль).

Заслуженный экономист РФ. Награжден орденом Почета, благодарностями президента РФ.

Женат, имеет двоих сыновей и дочь.

Беседовала Наталья КАЛАШНИКОВА